25.01.2026
Американский вояж прошел блестяще! Пассажиры наградили команду рейса — Израильский Филармонический Оркестр во главе с испанским капитаном-дирижером Роберто Форесом Весесом — бурными аплодисментами, ни разу не зазвонившими телефонами и тысячами улыбок. Разбор полета хочется сделать без связи с порядком прозвучавших произведений, ведь приземлившийся пассажир свободен в выборе впечатлений.
История требует свою дань. В 1942 году танцовщица и хореограф Марта Грэм заказала композитору Аарону Копленду балет на «американскую тему». В годы Второй мировой жителям Америки хотелось услышать в музыке отражение уверенности и стабильности в противовес сводкам новостей. Законченный в 1944-м балет «Весна в Аппалачах», стал символом американской классической музыки, сочетая фольклорные мотивы с современным звучанием. В 1945-м Копленд получил за него Пулитцеровскую премию и премию Нью-Йоркской музыкальной критики. Десятилетие спустя Копленд сделал переработку балета в 8-ми частную сюиту для симфонического оркестра.
История о молодой семье первопроходцев 19 века, пасторальный миф о простом человеке воплощены в ясной, уравновешенной музыке, с обдуманными контрастами, яркими театральными эффектами, энергичными ритмами, с блестящей и изобретательной оркестровкой. Копленд стремился создавать музыку, которая была бы достаточно доступной, чтобы понравиться широкой публике. «Американские» особенности языка принесли ей успех и были востребованы в качестве музыкального символа нации.
Слушать ее было так же легко, как ощущать себя частью «широкой публики», а последняя часть вполне могла бы стать гимном – уверенным, мажорным, мелодичным.
«Американец в Париже» Гершвина – музыкальный восторг, не зря этот яркий праздник темпов и тембров завершал программу. Уникальная способность Гершвина услышать в каждом инструменте только ему присущее настроение и характер позволила оркестру продемонстрировать потрясающее мастерство. Шаг за шагом «Американец» придумывал новые развлечения, то задумчиво затихая, то вытанцовывая в дерзких ритмах. Нередко исполняемое произведение, оно никогда не теряет своей свежести и неожиданности, это крючок, на который всегда попадаются слушатели, и наивные, и искушенные. Как жаль, что только дирижеру было позволено пританцовывать, да оркестрантам покачивать головой или острым каблучком! Чопорный зал мог позволить себе гораздо меньше движений, но уж в эмоциях состязание шло на равных.
«Чикагский горизонт» Шуламит Ран, произведение, которое открывало концерт, написано для духовых и ударных инструментов. Благодаря ему программа получила стройность формы, поскольку следующее за ним написано только для струнных. Диссонансный мажор задал тон концерта, яркий, задиристый, слегка прагматичный, но безусловно интересный. Еще один несомненный плюс произведения – далекий «Чикагский горизонт» позволил увидеть исполнителей и их инструменты во всей красе, поскольку играли они стоя. Ослепительный блеск меди стал дополнительным тембром, не записанным в партитуре.
А теперь о главном, в концерте и в жизни – о любви.
Леонард Бернстайн , Серенада (по мотивам «Пира» Платона) для скрипки соло, арфы, ударных и струнных инструментов. Солировал Вадим Глузман. Потрясающая игра скрипача во многом сделала этот концерт настоящим событием. Каждый звук, каждая фраза были выстроены, дослушаны, обворожительный тембр скрипки сочетался с многоликостью звука, техническое совершенство со свободой исполнения.
Формально — это концерт в пяти частях для скрипкисоло, струнного оркестра, арфы и ударных, по сути — философская музыкальная драма об Эросе. Каждая часть соотнесена с речью одного из участников платоновского пира. Назвать философское сочинение о природе любви серенадой — в этом весь Бернстайн, хитрец, которому захотелось слегка улыбнуться и создать вместо тяжёлого трактата вечерний разговор о самом важном. Ведь «концерт» — это состязание, а «серенада» — это песня любви под окном. Бернстайн убирает «тяжелую артиллерию» оркестра — духовые, оставляет только струнные – суть оркестра, арфу, как античный флёр, и перкуссию — ритм сердца.
В «Пире» Платона великие мыслители Афин собираются на симпозиум, чтобы поделиться своими мыслями об истинной природе любви. Бернстайн следует структуре драмы Платона, переводя в музыку эмоциональную суть речи каждого из выступающих. Подобно диалогу, в котором каждый последующий оратор берет за отправную точку слова предыдущего, музыкально все части связанны со вступительной темой скрипки. Здесь нет конфликта, лишь метаморфозы и обновления.
I. Федр, Павсаний.
Федр открывает симпозиум лирической речью в честь Эроса, бога любви. Сольная мелодия скрипки Вадима Глузмана заставила мгновенно замереть. Звук невероятной красоты, протяжности, певучести, чистоты не оставлял сомнения, что создан любовью и поет о любви. Проникновенно и торжественно прозвучавшее начало осторожно дополнилось звуками оркестра и изменился темп речи. Другой мудрец, Павсаний продолжает речь Федра, описывая двойственность влюбленного и возлюбленного. Божественная сила любви – закон, по которому живет человек.
II. Аристофан.
Аристофан рассказывает миф об Андрогинах, существах, которые были рассечены пополам Зевсом. Любовь — это восстановление утраченной целостности. Мы сломанные механизмы, ищущие свои недостающие детали. Без любви человек по определению неполноценен. Хоть Аристофан и комедиограф, он отказывается от роли шута, принимая скорее роль рассказчика сказок на ночь, обращаясь к сказочной мифологии любви. Это грустная улыбка клоуна. Атмосфера наполнена тихим очарованием.
III. Эриксимах.
Он врач и говорит о телесной гармонии как о научной модели любовных отношений. Виртуозное, блестящее, чрезвычайно короткое высказывание, рациональность в каждом пассаже.Бешенный темп солиста и оркестра сочетается с наполненностью звучания. Тихо, про себя, можно успеть заметить абсолютную синхронность исполнения, точные короткие движения дирижера, сохранность качества звука, свободу дыхания музыки.
IV. Агафон.
Кому, как ни трагику, воспевать красоту и совершенство Эроса! Изысканная, чувственная, с длинными певучими линиями скрипки романтическая песнь об очаровании и силе любви льется бесконечной мелодией. Сам Бернстайн считал ее самой трогательной речью, слушатель мог наслаждаться роскошным тембром скрипки солиста и теплым обрамлением оркестра.
V. Сократ, Алкибиад.
В завершающей части в разговор вступает Сократ. Медленно и весомо звучат его рассуждения. Мудрый Сократ не берет на себя роль судьи Эроса, свои мысли он подает, как пересказ того, что он узнал о любви от Диотимы Мантинейской, «женщины, мудрой в этом и во многих других областях знания». «Пир» — мужское, закрытое пространство, где демонстрируют статус и красноречие. И вдруг в центре оказывается отсутствующая женщина, чьё слово оказывается высшим. Мужчины занимаются войной и политикой. Диотима же берет сугубо женскую метафору (беременность, роды, муки рождения) и переносит её на мужской интеллект. Любовь к красивому телу «рождает» любовь к физической красоте в целом, любовь к физической красоте рождает любовь к прекрасному уму, который рождает любовь к прекрасным идеям в целом. А затем вторгается пьяный Алкивиад — золотой мальчик Афин, красавец, генерал, политик, нарцисс высшей пробы. Музыка резко меняется: экстаз, джазовые ритмы, хаос, праздник и исповедь одновременно. Ритмы становятся синкопированными, ломаными, джазовыми. Аполлонический порядок (разум, свет) разрушается Дионисийским хаосом (вино, страсть). «Если в этом празднике и прозвучат элементы джаза, я надеюсь, это не будет воспринято как анахроничная греческая праздничная музыка, а скорее как естественное выражение творчества современного американского композитора, проникнутого духом того нестареющего званого ужина.» — написал Бернстайн.
Концовка феноменальна: музыка не разрешается в чистый мажорный аккорд, она «испаряется» в высоком регистре, но с финальным жизнеутверждающим ударом.
«Серенада» Бернстайна — это интеллектуальный джаз в античных декорациях. Бернстайн сделал то, что не удалось многим филологам: он показал, что «Пир» — это не застывший текст, а живая, пульсирующая драма. В «Серенаде», как в разговоре о любви, никто не говорит последнего слова. Пройдя все описания, толкования и размышления, любовь перестаёт быть красивой идеей и становится человеческой историей — с телом, страстью, неловкостью, признанием. Финал не ставит точку. Ведь любовь — не дверь, которая распахнулась, а движение, которое невозможно остановить.
И осень, дотоле вопившая выпью,
Прочистила горло; и поняли мы,
Что мы на пиру в вековом прототипе –
На пире Платона во время чумы.
Откуда же эта печаль, Диотима?
Каким увереньем прервать забытье?
По улицам сердца из тьмы нелюдимой!
Дверь настежь! За дружбу, спасенье мое!
И это ли происки Мари-арфистки,
Что рока игрою ей под руки лег
И арфой шумит ураган аравийский,
Бессмертья, быть может, последний залог.
(Борис Пастернак. Лето)
Музыкальные впечатления 