«Между молотом и наковальней» — предисловие и послесловие.

05.02.2023 Ашдод, Центр сценических искусств.
Концерт Иерусалимского симфонического оркестра,
дирижер Стивен Слоун, солист Коля Бляхер — скрипка.
Д.Шостакович Сюита из музыкальных номеров оперетты «Москва, Черемушки» ,
С.Прокофьев Концерт № 2 для скрипки с оркестром соль-минор, op. 63,
Д.Шостакович Симфония № 5 ре минор, op.47.

Часть первая: Предисловие к впечатлениям.

Нас утро встречает прохладой,
Нас ветром встречает река.
Кудрявая, что ж ты не рада…

Julian Barnes THE NOISE OF TIME 2016
Джулиан Барнс «Шум времени», перевод Елена Петрова:

Он твердо знал одно: сейчас настали худшие времена.
Битых три часа он томился у лифта. Курил уже пятую папиросу, а мысли блуждали.
Лица, имена, воспоминания. Торфяной брикет – тяжестью на ладони. Над головой бьют крыльями шведские водоплавающие птицы. Подсолнухи, целые поля. Аромат одеколона «Гвоздика». Теплый, сладковатый запах Ниты, уходящей с теннисного корта. Лоб, мокрый от пота, стекающего с мыска волос. Лица, имена.
А еще имена и лица тех, кого уже нет.
Ничто не мешало ему принести из квартиры стул. Но нервы так или иначе не дали бы усидеть на месте. Да и картина была бы довольно вызывающая: человек расположился на стуле в ожидании лифта.
Забирали всегда по ночам. А посему, чтобы его не выволокли из квартиры в одной пижаме и не заставили одеваться под презрительно-равнодушным взглядом сотрудника органов, он решил, что будет ложиться спать одетым, поверх одеяла, заранее поставив у кровати собранный чемоданчик. Сна не было; ворочаясь в постели, он рисовал себе самое худшее, что только можно представить. Его тревога передавалась Ните, которая тоже мучилась бессонницей. Оба лежали и притворялись; каждый делал вид, что страх другого не имеет ни звука, ни запаха. А днем его преследовал другой кошмар: вдруг НКВД заберет Галю и определит ее – это в лучшем случае – в детдом для детей врагов народа. Где ей дадут новое имя и новую биографию, вырастят ее образцовым советским человеком, маленьким подсолнухом, который будет поворачиваться вслед за великим солнцем по имени Сталин. Чем маяться от неизбежной бессонницы, лучше ожидать лифта на лестничной площадке. Нита требовала, чтобы все ночи, каждая из которых могла оказаться для них последней, они проводили вместе. Однако это был тот редкий случай, когда в споре он настоял на своем.
Впервые выйдя ночью к лифту, он решил не курить. В чемоданчике лежали три пачки «Казбека» – они, по его мнению, могли пригодиться в ходе допроса. И позже, если отправят в камеру. Первые две ночи он держался. А потом как ударило – вдруг их отберут: что, если в Большой дом с табачными изделиями нельзя? Вдруг допроса вообще не будет или будет совсем краткий? Просто сунут ему лист бумаги и заставят подписать. А вдруг?.. На другое уже не хватало воображения. Только ни в одном из этих случаев папиросы не понадобятся.
А посему причины воздерживаться от курения он не нашел.
А посему закурил.
…………………………………

Симфония № 5 ре минор, op.47, создана в период между апрелем и июлем 1937 года. Впервые исполнена 21 ноября 1937 года в Ленинграде, Ленинградским филармоническим оркестром под управлением Евгения Мравинского. Продолжительность исполнения симфонии составляет около 45 минут. Симфония состоит из четырёх частей: Moderato, Allegretto, Largo, Allegro non troppo.

Состав оркестра: 2 флейты, флейта-пикколо, 2 гобоя, 2 кларнета, кларнет-пикколо, 2 фагота, контрафагот, 4 валторны, 3 трубы, 3 тромбона, туба, литавры, военный барабан, треугольник, тарелки, большой барабан, тамтам, колокольчики, ксилофон, челеста, 2 арфы, рояль, струнные.

“Звезды смерти стояли над нами
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь…»

Это из «Реквиема» Анны Ахматовой, начатого в ноябре 1935 года после ареста сына — Льва Гумилёва. Спустя три месяца очередной «критической оглоблей» (словечко Б. В. Асафьева) огреют Шостаковича – статьи «Сумбур вместо музыки» и «Балетная фальшь» в «Правде» от 28 января и 6 февраля 1936 года.
Статья «Сумбур вместо музыки» прямо угрожала композитору расправой («Способность хорошей музыки захватывать массы приносится в жертву мелкобуржуазным формалистическим потугам, претензиям создать оригинальность приемами дешевого оригинальничания. Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо»).
Целый год Шостакович прожил в ожидании ареста, держа наготове чемоданчик со сменой белья и сухарями. Летом 1937 года расстрелян маршал Михаил Тухачевский, друг композитора.
Шостаковича допрашивают в Большом доме на Литейном, требуют признаний об участии в заговоре против Сталина и предлагают «подумать до понедельника и дать правдивые показания». В понедельник Шостакович узнает, что допрашивавший его следователь арестован…

Что же могли ждать от Шостаковича в 1937 году, когда шли явно инсценированные судебные процессы «вредителей», «врагов народа»? Что могли ждать от Шостаковича после погромных статей в «Правде»? От композитора, который под давлением сверху вынужден был отменить исполнение Четвертой симфонии (ее уже репетировал Фриц Штидри)? Что могли ждать от Шостаковича, когда самой его жизни угрожала очевидная опасность (репрессированы были родственники, друзья, коллеги)? Что-то вроде «псалма покаянного» — кантату о великом вожде или о великой партии?
А Шостакович 18 апреля 1937 года в Крыму начинает эскизы Пятой симфонии. Работа продвигалась быстро: через полтора месяца были готовы три части (гениальное Largo сочинено за три дня). Уже в Ленинграде Шостакович завершил партитуру к 20 июля.

На собрании ленинградских композиторов постановили, что Пятую симфонию следует представить к оценке и лишь после этого принимать решение, годится ли она для публичного исполнения. Однако прослушивание состоялось только ранней осенью, когда Шостакович вместе с Никитой Богословским исполнили симфонию в четыре руки в помещении Союза композиторов. Уже в фортепианном варианте сочинение привело в восторг всех собравшихся, которые, предвидя огромное воздействие этой музыки, способствовали тому, чтобы новую симфонию рекомендовали к исполнению. Премьера должна была состояться в рамках декады советской музыки, организованной в честь двадцатой годовщины Октябрьской революции.
Премьера, состоявшаяся в Ленинградской филармонии 21 ноября 1937 года под управлением молодого дирижера Евгения Мравинского, прошла с ошеломляющим успехом. Восторженная овация зала длилась около получаса. Мравинский поднял партитуру симфонии высоко над головой.
«Зал был переполнен и возбужден. Ожидание премьеры создавало атмосферу сенсационности. <…>Помнится, Мравинский вышел в тот вечер на эстраду стремительной, уверенной походкой, с совершенно непроницаемым лицом. Он стал за пульт столь спокойно и властно, что в оркестре и публике воцарилось доверие к «звукому слову», которое он должен был произнести. С первых же звуков доверие полностью оправдалось. Элемент сенсационности, ощущавшийся в ожидании, исчез. Все поняли: родилось большое, философски глубокое, выстраданное произведение огромной воздействующей силы…»
Успех был ошеломляющим. «Во время финала многие слушатели один за другим начали непроизвольно подниматься со своих мест. <…> Музыка какой-то поистине электрической силой заставила к концу встать весь зал. Головокружительный грохот оваций сотряс колонны белого филармонического зала, и Мравинский поднял партитуру высоко над головой, как бы указывая, что не ему, дирижеру, принадлежит эта буря рукоплесканий и криков и не оркестру, а музыке — музыке! — создателю Пятой симфонии Шостаковичу». Автора без конца заставляли выходить на сцену. Овации длились более получаса, публика не покидала зал, таким необычным образом выражая солидарность с художником, все еще очерняемым прессой: и официально нереабилитированным со времен злобных нападок в «Правде». (Валериан Богданов-Березовский)
Жена Шапорина записала в своем дневнике: «Публика вся встала и устроила бешеную овацию — демонстративную на всю ту травлю, которой подвергся бедный Митя. Все повторяли одну и ту же фразу: ответил, и хорошо ответил. Д. Д. вышел бледный-бледный, закусив губы. Я думаю, он мог бы расплакаться».
Поскольку аплодисменты не прекращались, начали гасить свет, чтобы заставить публику покинуть зал.
От упреков в субъективизме и интеллигентском самокопании симфонию спасли рецензии видных деятелей культуры. Слова Алексея Толстого о том, что тема Пятой симфонии — «становление личности», повторил композитор в статье «Мой творческий ответ».
В интервью перед московской премьерой в январе 1938 года Шостакович сказал: «Мне хотелось показать в симфонии, как через ряд трагических конфликтов большой внутренней душевной борьбы утверждается оптимизм как мировоззрение».
На премьере в кулуарах повторяли: «Ответил, и хорошо ответил!»
Передавали слова Бориса Пастернака: «Подумать только, сказал все, что хотел, и ничего ему за это не было!»

Дмитрий Шостакович и Евгений Мравинский
© Архив Санкт-Петербургской филармонии им. Д. Д. Шостаковича

Часть вторая: Послесловие к концерту.

Пятая симфония Шостаковича прозвучала во втором отделении. Иначе и быть не могло, слушателя необходимо было ввести в звуковую атмосферу автора мягко, бережно, шутливо и чуть обманно. Сюита из музыкальных номеров оперетты «Москва, Черемушки» подавалась легким аперетивом из типичных интонаций композитора, смешанных с мотивами популярных песен, намеренно разжигая аппетит и любопытство. Удовольствие, радость искрились в каждом звуке, заразительно передавались от дирижера и музыкантов зрителям. (Радуются, потому что не знают, что такое для каждого бывшего советсткого человека «квартирный вопрос». Оперетта «Москва, Черемушки» о том, как о квартире мечтают, выбивают, теряют, ремонтируют, обращаются в высшие инстанции и т.д. Кому захочется окунуться в воспоминания о «великой стране, которую мы потеряли» — прочтите либретто, лучшее лекарство от ностальгии).

После исполнения сюиты настало время музыки Сергея Прокофьева. Исполнялся Концерт № 2 для скрипки с оркестром соль-минор, op. 63. Прокофьев и Шостакович — два кита, на которых строилось все, что мы называем «советской музыкой», столь непохожие по биографии, стилю, влиянию, сколь и близкие. «Этот номер надо послушать, чтоб приблизиться к симфонии»,- обещала я себе, не ожидая большего. Какая обуза, это недопонятое в прошлом, недолюбленное, недослышанное! Мне всегда было так неуютно в прокофьевской музыке. Надо было прийти на концерт Дмитрия Дмитриевича, чтоб расслышать Сергея Сергеевича, повинно склоняю голову. Замечательный скрипач, которого я услышала впервые — Коля Бляхер (Kolja Blacher). Я не стану описывать биографию этого человека и его родителей, здесь нужен романист, мастер семейной саги, там весь ошалевший ХХ век, как в зеркале отражен. Коля носит детское русское имя и еврейскую фамилию, а на деле это немолодой немецкий музыкант высочайшего уровня. Он играет на уникальном инструменте Антонио Страдивари «Тритон», созданном в 1730-м году. Звук такой красоты в ашдодском зале еще не звучал, и скрипач и скрипка были великолепны!

Симфония Шостаковича, прозвучавшая во втором отделении, из тех произведений, которые не щадят психику слушателя. Словно огромное веретено наворачивает на себя все душевные силы, неумолимо, неизбежно, неотвратимо. «Оптимизм» не достигается, молох остается непобежденным, «долбящий» мажор последней части меньше всего похож на свет. Невероятные сочетания инструментов, открытые Шостаковичем, поражают в обоих смыслах этого слова. Ломаные линии мелодий равно болезненны в гигантских унисонах и в лирических пропеваниях.
Не претендую на единственно верное мнение, но в моем понимании Шостакович — последний автор симфонии, за пол века никто не смог написать в этом жанре ничего нового, что было бы равным по силе воздействия.

Дирижер Стивен Слоун (Steven Sloane) и Иерусалимский симфонический оркестр были достойны той музыки, которую исполнили. Большой состав оркестра, занявший всю сцену ашдодского зала, был гибким, отзывчивым, музыканты не просто играли, они словно исполняли особую миссию, отдавая дань музыке, времени и великому композитору Шостаковичу.